События

Юлия Енова: «Болезнь научила меня проще относиться к жизни»

— Я узнала о заболевании на пороге 2014 года. У меня рак шейки матки, и, конечно, для меня это был нонсенс, ведь на протяжении долгого времени я была под наблюдением хороших специалистов – сначала проблемы с деторождением, потом беременность, роды. В Воронеже у меня взяли онкоцитологию, результаты были неутешительными. Меня сразу же отправили в Москву, думали, что это начальная стадия. Четыре дня обследований в Каширке (ФГБУ НМИЦ онкологии имени Н.Н. Блохина Минздрава России.- Прим. ред.), а потом мне сказали, что у меня, возможно, осталось три месяца. Опухоли было на тот момент от 6 до 8 лет, просто до этого ее никто не видел.

Мне провели лучевую терапию, опухоль «зашевелилась». Потом была операция и еще одна лучевая. И на 2,5 года я забыла о болезни. А в сентябре 2016 года случился первый рецидив. И вот уже второй год я нахожусь на постоянном лечении.

На тот момент, когда я узнала про «Ле Хаим», я лечилась в России и собиралась продолжать лечение здесь же. Но как-то знакомая рассказала мне про Авигдора Носикова и что можно попробовать отправить мои документы в Израиль, чтобы получить там консультацию врачей. Сначала я сомневалась… Через два дня мне пришел ответ. Сумма, необходимая на лечение в израильской клинике, была довольно большой. Но оказалось, что по всей России у меня есть много неравнодушных коллег (я оценщик недвижимости, член СРО «Деловой союз оценщиков»), они за короткий срок собрали необходимую сумму. Это, конечно, отдельная история. Оценочное сообщество внесло большую лепту, я им за это очень благодарна. И знаете, мне стало не так страшно. Я поняла, что есть много людей, готовых помочь, нужно просто сказать о своей проблеме.

Конечно, я понимаю, что израильская медицина пока сильнее, чем российская. К сожалению, у нас образованных высокоспециализированных врачей намного меньше, чем в Израиле. Поэтому, когда там специалисты подтвердили диагноз своих российских коллег, я искренне радовалась, что они не ошиблись — даже в таких обстоятельствах я осталась патриотом (смеётся). Хотя были и неприятные эпизоды. Чтобы правильно и чётко подобрать мне химиотерапию, специалисты из Израиля запросили образцы биопсии, которую мне делали в России. Они уже отправили их в США для дополнительной проверки, которая выявила некоторые неточности. После этого я окончательно укрепилась в мысли, что мой выбор в пользу Израиля был правильным.

Мне нравится израильский подход к лечению, отношение к пациенту и болезни. Израильские доктора говорят о раке, как о рядовом хроническом заболевании. У нас же это приговор. Разница в людях колоссальная – в России врачи другие. Здесь сложилась определенная система: не каждый врач будет тебе сочувствовать, поддерживать тебя, порой даже не хватает элементарного уважения к больному, к сожалению. А там доктор – скорее, слуга, помощник, проводник. И я считаю, это важно. Я выросла в семье, где не принято говорить о чувствах. Но наше поколение другое. И я понимаю именно сейчас, как важно, чтобы с людьми просто разговаривали, больше объясняли. В Израиле процесс лечения более открытый. Там в порядке вещей поддержать больного, помочь ему бороться со страхами, а они неизбежно возникают. К примеру, когда я пожаловалась на упадок духа, подавленное состояние, доктор в израильской клинике просто выписал мне антидепрессанты, объясняя это тем, что депрессия — естественная реакция психики на то, что происходит с организмом. Там бороться за нормальное эмоциональное состояние больного не стыдно. В России же на любые жалобы подобного рода тебе максимум ответят «Держись!» или вообще не скажут ничего. И эта разность подходов очень значима.

Я пока не могу сказать, что до конца приняла свое состояние, Наверное, русский менталитет мешает. Но я знаю точно, что не изменилась после того, как заболела. Поменялось мое восприятие мира, заболевание обострило возвращение к вере, и в чем-то я, возможно, стала лучше. А еще болезнь научила меня проще относиться к жизни. Когда ты понимаешь, что через два месяца можешь умереть, перестаешь расстраиваться по бытовым поводам.

Я поняла, что не надо ничего бояться. Страх работает как барьер, он приземляет. Я перестала осуждать людей, давать оценку их действиям, способу мыслить. Стала чаще делать то, что мне нравится, без оглядки на то, принято ли это делать больным раком. Например, хочу пойти в ночной клуб с подругами, потанцевать. Конечно, муж эту затею осуждает, но я все равно пойду, как только договорюсь с ним. И ничего, что я с палочкой.